Читает стихи.

- Люди искусства, как правило, живут не очень богато. Как вы зарабатываете на жизнь?
- Это странный вопрос даже для меня самой. На самом деле, если почти не задумываться о том, где брать деньги, то они появляются как-то сами собой. Я довольно много пишу, поэтому  иногда это доход от журналистского ремесла. Иногда случаются выступления в клубах, на которые продаются билеты. Иногда это спектакли в «Практике», а там  тоже платят. На самом деле я не ставлю себе целью деньги как таковые. Потому что мне не очень понятно: зачем их много?  Мне они нужны, чтобы ехать дальше. И чтобы это делать, они у меня всегда находятся: когда кто-то приглашает меня куда-то почитать свои стихи. И если мне нужны деньги, то я знаю, где их можно заработать – есть куча способов. Я, действительно, не очень богатый человек и не думаю, что когда-нибудь  стану богатой, но чтобы прокормить себя и маму, мне хватает. И все, больше не надо!
- Вы  умеете водить машину?
Смеется:
- Это очень хороший вопрос, потому что по сценарию фильма мне нужно сидеть за рулем серебристой тридцать пятой «бэхи», но я вообще не умею ездить. В один из съемочных дней я пережила довольно тяжелый шок, потому что мне нужно было ее вести. Владелец автомобиля сидел на заднем сиденье, переключал скорости и говорил: «Медленно нажимаем на педаль газа, а теперь  отпускаем…» Мы ехали очень медленно – всего километров тридцать в час, но все равно было очень страшно. Мне очень часто по ночам снятся кошмары, что за мной гонятся  и мне нужно сесть в машину, завести ее и поехать, а я не умею! Но я думаю, что после этого съемочного дня  в Смоленске  мне уже будет легче преодолеть  и этот барьер.
- Что еще приходится делать в жизни, когда не очень хочется, но надо?
- Очень многое: курить, водить машину, разговаривать с «гопниками»…
- В каких случаях вы говорите твердое «нет»?
- Когда предлагают сделать что-то бездарное. Я никогда не буду принимать участие в бездарных проектах, потому что это губит карму. А если мне придется играть резко отрицательного персонажа, которому нужно будет, к примеру, драться, то я соглашусь. Если что-то идет на пользу большому  делу, то этим можно заниматься.
- Вы упомянули о карме. Вы увлекаетесь Востоком?
- Я очень люблю Индию  и провела там целый месяц – мы объехали континентальную  часть Индии, а потом две недели провели на Гоа. И мне очень понравилось, как индусы относятся к жизни.
- Как правильно жить?
- Прежде всего ничего не усложнять и отдавать себе отчет в том, что ты смертен. И это на самом деле очень хорошо, когда   все имеет свой предел. И еще, по возможности,  нужно стараться не портить кровь окружающим, потому что единственное, что ты можешь сделать, это сделать окружающих людей СЧАСТЛИВЫМИ. Нужно четко понимать, что никаких «бессмертий» тебе не светит. Ты просто можешь сделать счастливыми людей, которым ты дорог. Мне очень импонируют индусы, которые никогда  не впадают в отчаянье. Даже если им не очень хорошо внутри, они стараются излучать доброжелательность. И это совершенно удивительное качество, которое непостижимо для человека большого города. Потому что он  может устроить истерику  на полдня из-за кофейного пятна на манжете рубашки… А когда ты приезжаешь в Индию и видишь, в каких условиях живут люди,  которые, не имея практически ничего, радуются  любому проявлению добра,  то у тебя   в голове  на какое-то время  меняется абсолютно   все. Потом,  правда, когда ты возвращаешься в Москву, бывает очень   тяжело. Ведь  Москва –  город победившего   невроза, где   люди  не расслабляются никогда…
- Хочется вернуться обратно, в Индию?
- Нет, хочется помочь этим людям.
- Вы, кроме всего прочего, ведете и довольно насыщенную интернет-деятельность. Черпаете какие-то силы в мировой виртуальной  сети?
- Я начала вести  свой  интернет-дневник, когда мне было 16 лет. Поначалу это было веселое и милое занятие, потому что мы с друзьями соревновались  в  своих творческих порывах: кто точнее, умнее, ироничнее, кто лучше сказал, почувствовал или ощутил. Это была какая-то глобальная и очень дружелюбная тусовка, которая  теперь меня больше не вдохновляет совершенно. Я веду дневник по личным причинам, потому что это очень удобный способ запомнить, что с тобой  происходило. Мне очень интересно иногда посмотреть, что было раньше – в 2005-м или  2007-м… Я не знаю о дальнейшей судьбе  моего интернет-дневника. И не исключено, что мне опротивеет его вести. ..
- Чем ваше поколение двадцатилетних отличается от поколения  ваших родителей?
- Большей степенью свободы. Наше поколение – первое родившееся после распада СССР. Оно не такое пуганое, как те, которые постарше. Мы уже ничего не боимся. Моя мама, с которой у меня значительная разница - 40 лет: ей 63 будет через месяц, мне – 23,  - ужасается  от некоторых очень простых вещей. Потому что не может себе представить, как можно решиться на такое, а мне непонятно, что в этом страшного. Мир стремительно меняется, и если ты продолжаешь ему противостоять – не миришься со  многими вещами, то у тебя наступает очень сложная жизнь. Старшему поколению не хватает какого-то доверия, дружелюбия и универсальности. Я уже говорила, что реалии меняются очень быстро и нужно быть очень адаптивным человеком, чтобы не потеряться в этом мире. У нас удивительная и очень похожая история с Олей Ларионовой  – у нас очень горячие мамы, принимающие большое участие в нашей жизни и творческой деятельности, хотя мы обе, по большому счету, занимаемся абсурдными вещами. Я литературой, она – фильмами. Более дикого способа вгонять родителей в уныние  найти трудно, потому что они из-за нас  не знают покоя…

- Политикой интересуетесь?
- Я что-то о ней знаю, но не думаю, что этой стороне жизни стоит уделять большое внимание.
- Прозаические произведения у вас есть?
- Я сейчас пишу очень короткую прозу. Есть такое определение, как  flach-проза.
- Что вы можете посоветовать журналистам, работающим в редакции?
- Терпения по отношению друг к другу. Но, если честно, я дикий индивидуалист и у меня были большие проблемы  с коллективом. Потому что я очень трудно переношу, когда что-то происходит  не по-моему. Поэтому советую учиться друг у друга. Мне очень повезло с редакторами в тех же "Космо", «Афише» и в нескольких других изданиях. Советую просто учиться у людей, которые опытнее тебя во многих вопросах. Иногда принимать их мнение за аксиому.
- Как вы оцениваете творчество Вознесенского?
-  Вознесенский, на мой взгляд, очень хороший поэт, но  нужно всегда очень четко разделять фигуру поэта и его произведения. Это большая ошибка, которую совершают и по отношению ко мне: люди, которые меня критикуют, никогда  и ничего не говорят о текстах, говорят обо мне как о человеке. Начинают  переходить на очень личные вещи, которые по большому счету к литературе не имеют никакого отношения. Надо всегда четко разделять, что человек писал, и кем он был. Это две совершенно разные категории.   Я нормальный публичный человек,  веду интернет-дневник, который  читают 15 тысяч человек.  Я не хотела, чтобы с его содержанием знакомились многие, но так получилось. Если же  я не буду его вести  -  писать о друзьях и обо всем  на свете, -  то у меня просто не будет резона этим заниматься. И очень многие используют мои же слова, выворачивают их против меня. В последний год комментарии  к моему дневнику имеют возможность  оставлять только мои друзья. Их я читаю с большим удовольствием.
- Как вы относитесь к религии и посещаете ли вы какой-либо храм?
- Я крещеный человек и ношу крестик (показывает). Потому что мама моя на этом  очень настаивает. А вообще у меня очень личные отношения с Богом,  и Бог очень личный – непременно существующий, но ни к какому конкретному институту церкви он не относящийся. Он для меня как  отец, с которым можно вести диалоги, спорить, советоваться… Храмы я посещаю в качестве туриста.
Вы пишите стихи, а как же песни?
- Несколько раз мне в жизни предлагали писать тексты песен, но законы стихосложения и песенные очень и очень разные. И согласных в песенных текстах  не должно быть много,  зато должен быть очень четкий и одновременно очень простой размер, и ни каких  тебе внутренних изысков… Все  предельно просто. Мне удалось эти требования выполнить несколько раз. Сейчас мне заказали еще несколько песен, у меня уже есть и диск с музыкой очень хорошего человека, и я все надеюсь, что очень скоро  я этим займусь.
Когда пытаются переложить на музыку мои стихи, то получается авторская песня. Но это профессионально могут сделать только изумительные барды  Ващенко и Васильев. А все остальные, весь Грушинский фестиваль – это очень вяло, и  все  это мне  не нравится. Мои тексты  - это рок или реп, но  ни у кого  не хватает прыти сделать правильно. Я жду этого человека.

Читает стихи.

- Все? Это все, что вы хотели узнать?

Фоторепортаж можно посмотреть здесь.

Катя пашет неделю между холеных баб, до сведенных скул.
В пятницу вечером Катя приходит в паб и садится на барный стул.
Катя просит себе еды и два шота виски по пятьдесят.
Катя чернее сковороды, и глядит вокруг, как живой наждак,
держит шею при этом так, как будто на ней висят.

Рослый бармен с серьгой ремесло свое знает четко и улыбается ей хитро.
У Кати в бокале сироп, и водка, и долька лайма, и куантро,
Не хмелеет; внутри коротит проводка, дыра размером со все нутро.

Катя вспоминает, как это тесно, смешно и дико, когда ты кем-то любим.
Вот же время было, теперь, гляди-ка, ты одинока, как Белый Бим.
Одинока так, что и выпить не с кем, уж ладно поговорить о будущем и былом.
Одинока страшным, обидным, детским - отцовским гневом, пустым углом.

В бокале у Кати текила, сироп и фреш. В брюшине с монету брешь.
В самом деле, не хочешь, деточка - так не ешь.
Раз ты терпишь весь этот гнусный тупой галдеж - значит, все же чего-то ждешь.
Что ты хочешь - благую весть и на елку влезть?

Катя мнит себя Клинтон Иствудом как он есть.

Катя щурится и поводит плечами в такт, адекватна, если не весела.
Катя в дугу пьяна, и да будет вовеки так, Кате хуйня война - она, в общем, почти цела.

У Кати дома бутылка рома, на всякий случай, а в подкладке пальто чумовой гашиш.
Ты, Господь, если не задушишь......так рассмешишь.
***
У Кати в метро звонит телефон, выскакивает из рук, падает на юбку.
Катя видит, что это мама, но совсем ничего не слышит, бросает трубку.
***
Катя толкает дверь, ту, где написано "Выход в город". Климат ночью к ней погрубел.
Город до поролона вспорот, весь желт и бел.

Фейерверк с петардами, канонада; рядом с Катей тетка идет в боа.
Мама снова звонит, ну чего ей надо, "Ма, чего тебе надо, а?".

Катя даже вздрагивает невольно, словно кто-то с силой стукнул по батарее:
"Я сломала руку. Мне очень больно. Приезжай, пожалуйста, поскорее".

Так и холодеет шалая голова, "Я сейчас приду, сама тебя отвезу".
Катя в восемь секунд трезва, у нее ни в одном глазу.

Катя думает - вот те, милая, поделом. Кате страшно, что там за перелом.

Мама сидит на диване и держит лед на руке, рыдает. У мамы уже зуб на зуб не попадает.
Катя мечется по квартире, словно над нею заносят кнут.
Скорая в дверь звонит через двадцать и пять минут.
Что-то колет, оно не действует, хоть убей,
Сердце бьется в Кате, как пойманный воробей.

Ночью в московской травме всё благоденствие да покой.
Парень с разбитым носом, да шоферюга с вывернутой ногой.
Тяжелого привезли, потасовка в баре, пять ножевых.
Вдоль каждой стенки еще по паре покоцанных, но живых.

Ходят медбратья хмурые, из мглы и обратно в мглу.
Тряпки, от крови бурые, скомканные, в углу.

Безмолвный таджик водит грязной шваброй, мужик на каталке лежит, мечтает.
Мама от боли плачет и причитает.

Рыхлый бычара в одних трусах, грозный, как Командор, из операционной ломится в коридор.
Садится на лавку, и кровь с него льется, как пот в июле.
Просит друга Коляна при нем дозвониться Юле.

А иначе он зашиваться-то не пойдет.
Вот ведь долбанный идиот.

Все тянут его назад, а он их расшвыривает, зараза.
Врач говорит - да чего я сделаю, он же здоровее меня в три раза.
Вокруг него санитары и доктора маячат.

Мама плачет.

Толстый весь раскроен, как решето. Мама всхлипывает "за что мне это, за что".
Надо было маму везти в ЦИТО.
Прибегут, кивнут, убегут опять.

Катя хочет спать.

Смуглый восточный мальчик, литой, красивый, перебинтованный у плеча.
Руку баюкает словно сына, и чья-то пьяная баба скачет, как саранча.
Катя кульком сидит на кушетке, по куртке пальчиками стуча,

К пяти утра сонный айболит накладывает лангеты, рисует справку и ценные указания отдает.
Мама плакать перестает. Загипсована правая до плеча и большой на другой руке.
Мама выглядит, как в мудацком боевике.

Катя едет домой в такси, челюстями стиснутыми скрипя.
Ей не жалко ни маму, ни толстого, ни себя.

***
"Я усталый робот, дырявый бак. Надо быть героем, а я слабак.
У меня сел голос, повыбит мех, и я не хочу быть сильнее всех.
Не боец, когтями не снабжена. Я простая баба, ничья жена".

Мама ходит в лангетах, ревет над кружкой, которую сложно взять,
Был бы кто-нибудь хоть - домработница или зять.
***
И Господь подумал: "Что-то Катька моя плоха. Сделалась суха, ко всему глуха.
Хоть бывает Катька моя лиха, но большого нету за ней греха.

Я не лотерея, чтобы дарить айпод или там монитор ЖК.
Даже вот мужика - днем с огнем не найдешь для нее хорошего мужика.
Но Я не садист, чтобы вечно вспахивать ей дорогу, как миномет.
Катерина моя не дура. Она поймет".

Катя просыпается, солнце комнату наполняет, она парит, как аэростат.
Катя внезапно знает, что если хочется быть счастливой - пора бы стать.
Катя знает, что в ней и в маме - одна и та же живая нить.
То, что она стареет, нельзя исправить, - но взять, обдумать и извинить.
Через пару недель маме вновь у доктора отмечаться, ей лангеты срежут с обеих рук.
Катя дозванивается до собственного начальства, через пару часов билеты берет на юг.

...Катя лежит с двенадцати до шести, слушает, как прибой набежал на камни - и отбежал.
Катю кто-то мусолил в потной своей горсти, а теперь вдруг взял и кулак разжал.
Катя разглядывает южан, плещется в лазури и синеве, смотрит на закаты и на огонь.
Катю медленно гладит по голове мамина разбинтованная ладонь.

Катя думает - я, наверное, не одна, я зачем-то еще нужна.
Там, где было так страшно, вдруг воцаряется совершенная тишина.

26 ноября 2007 года.